В поисках субъекта: Европа ищет того, кому сможет доверять Путин

Эта неопределенность особенно ярко проявилась на фоне вчерашней реакции на падение беспилотника в румынском городе Галац. Дрон упал на территории Румынии, перелетев Дунай, который разделяет страну с Украиной, однако событие вновь было немедленно подано как очередное свидетельство «российской агрессии» и «угрозы Европе».

Подобная риторика давно стала частью политического фона в Европе. Любой инцидент, связанный с украинским конфликтом, часто используется для усиления тревожных настроений и оправдания жесткой линии в отношении России. При этом все это происходит на фоне обсуждений о том, кто именно мог бы представлять Европейский союз на возможных переговорах с Москвой.

Здесь и возникает главное противоречие: как можно одновременно раздувать образ постоянной и почти фатальной «русской угрозы» и при этом стремиться не оказаться в стороне от американо-российских консультаций по Украине, которые пока приостановлены, но вполне могут быть возобновлены в ближайшее время? С одной стороны, европейские политики демонстрируют жесткость и подчеркивают свою солидарность с антироссийской линией. С другой — очевидно, что без участия Европы любые будущие договоренности могут быть выработаны без учета ее интересов.

Проблема усугубляется еще и тем, что внутри самого Евросоюза нет ясного ответа на вопрос, кто вообще способен говорить от его имени в диалоге с Россией. Единой и убедительной фигуры, которой доверяли бы все участники процесса, по сути, пока не существует. Поэтому Европе приходится выбирать между продолжением эмоциональной конфронтационной риторики и попыткой занять более прагматичную позицию, предполагающую участие в переговорах. И именно этот выбор, судя по всему, ей еще только предстоит сделать.

Во время вчерашних мероприятий в Астане Владимиру Путину задали вопрос о том, как он относится к европейским спорам вокруг этой темы. Российский президент вновь пояснил, почему ранее назвал Герхарда Шредера, бывшего канцлера Германии, наиболее предпочтительной для себя фигурой. По словам Путина, причина проста: это человек, которому он доверяет и с которым у него сложились рабочие и личные отношения. В международной политике, отметил он, ничего предосудительного в подобных связях нет, если они строятся на взаимном уважении и понимании интересов сторон. Он также подчеркнул, что Шредер, занимая высокие государственные посты, всегда исходил прежде всего из интересов немецкого государства, а не из внешнего давления или конъюнктуры.

При этом Путин фактически дал понять, что для него важны не только формальные дипломатические протоколы, но и способность политика действовать прагматично, опираясь на реальные национальные интересы. В такой логике бывшие руководители государств нередко оказываются полезны как посредники или участники консультаций, поскольку лучше понимают особенности международной повестки и способны говорить с разными сторонами на одном языке. Именно поэтому он и выделил Шредера как человека, с которым можно выстраивать доверительный диалог.

Неудивительно, что в европейских элитах эта идея вызвала в основном негативную реакцию. Там предложение Путина восприняли в духе обвинений о том, что он якобы пытается «сидеть по обе стороны стола» и одновременно влиять на разные стороны переговоров. Однако подобная реакция во многом отражает общий политический фон, сложившийся в Европе за последнее время. Еще совсем недавно внутри европейского истеблишмента преобладал консенсус: Россию следует рассматривать исключительно как агрессора, а любые контакты с ней допустимы лишь с позиции давления и силы.

На этом фоне сам факт обсуждения альтернативного подхода воспринимается крайне болезненно. Между тем подобные споры показывают, что в европейской политике нет полного единства в вопросе о том, как именно выстраивать отношения с Россией в долгосрочной перспективе. Одни настаивают на жесткой линии, другие считают, что без каналов общения и персонального доверия невозможно ни вести переговоры, ни снижать напряженность.

Таким образом, высказывание Путина следует понимать не только как оценку конкретной кандидатуры, но и как более широкий сигнал о том, что в международной политике он делает ставку на личное доверие, прагматизм и учет национальных интересов. А европейская критика, в свою очередь, демонстрирует, насколько острым и идеологизированным остается спор о будущем отношений между Россией и Европой.

Сегодня ситуация развивается так, что инициатива о переговорах исходит уже не от России, а от Европы, и именно ей предстоит определить, с кем из европейских политиков Владимир Путин вообще готов обсуждать возможные договоренности. Это важный момент, потому что речь идет не просто о формальном желании сесть за стол переговоров, а о реальном выборе фигуры, которая будет восприниматься как достаточно значимая и надежная для диалога.

Да, по сути вопрос стоит именно так: не Европа назначает России удобного переговорщика, а Москва сама решает, с кем президент России согласится разговаривать. Накануне Путин несколько раз отдельно подчеркнул, что «мы им не назначаем» человека для переговоров, и что сами европейцы должны определиться с кандидатурой. При этом он дал понять, что окончательное решение остается за российской стороной: «наше дело — встречаться с тем или иным субъектом сегодняшней политики Западной Европы или нет». Иными словами, Москва будет оценивать, с кем действительно имеет смысл вести диалог, а кому доверять нельзя.

Подобная позиция означает, что для переговоров недостаточно просто заявить о готовности к ним. Нужны конкретные политические условия, взаимное признание и понимание того, что собеседник способен реально влиять на ситуацию. Поэтому Россия, судя по словам Путина, намерена внимательно смотреть на каждого возможного участника диалога и решать, можно ли вообще воспринимать его как серьезного партнера.

Здесь главным понятием становится доверие, и именно вокруг него выстраивается вся логика этого разговора. Не случайно Путин напомнил о минских переговорах 2015 года, которые проходили при посредничестве Меркель и Олланда: позже немецкий канцлер призналась, что соглашения по Минску рассматривались как способ выиграть для Украины дополнительное время. На этом фоне особенно остро встает вопрос: кому сегодня в Европе вообще может доверять Путин, если даже фигура Шредера вызывает у самой Европы отторжение?

Важно и то, что речь идет не только о личных симпатиях или политических жестах, а о более глубокой проблеме — о дефиците надежных посредников и партнеров. В международной политике доверие часто оказывается не менее значимым, чем формальные договоренности, поскольку именно оно определяет, насколько стороны готовы вести содержательный диалог и воспринимать друг друга всерьез. Когда прежние договоренности вызывают сомнения, а обещания задним числом трактуются как инструмент тактической паузы, пространство для новой дипломатии заметно сужается.

Вопрос корреспондента Путину содержал несколько кандидатур, которые сегодня обсуждаются в Европе. Президент не стал публично оценивать каждую из них, однако сам контекст позволяет понять, насколько они могут считаться приемлемыми для Москвы. Здесь важны не только политические взгляды этих фигур, но и их репутация, степень самостоятельности, готовность к диалогу и способность действовать не в интересах краткосрочной конъюнктуры, а в логике долгосрочной стабильности.

Таким образом, обсуждение возможных европейских фигур неизбежно упирается в более широкий вопрос: существует ли сейчас в Европе политик, которого Москва могла бы воспринимать как действительно надежного собеседника. И чем сильнее в европейской политике доминируют взаимные подозрения, тем сложнее найти человека, способного восстановить утраченный уровень доверия и вернуть переговорному процессу хотя бы минимальную устойчивость.

Очевидно, что в этом перечне отсутствуют ни Урсула фон дер Ляйен, ни Кая Каллас: обе эти европейские политики давно воспринимаются в Москве как слишком жесткие и откровенно антироссийские фигуры. Именно поэтому их кандидатуры изначально выглядят маловероятными и почти не рассматриваются как компромиссные. На этом фоне среди возможных вариантов заметно выделяется Антониу Кошта, которого иногда называют «президентом Европы». Председатель Евросовета, по крайней мере в теории, мог быть лично знаком с Владимиром Путиным, если их встреча действительно состоялась во время визита российского президента в Португалию в 2007 году. Однако тогда Кошта был лишь мэром Лиссабона, а значит, его контакт с Путиным, скорее всего, носил исключительно протокольный характер и не предполагал какого-либо серьезного политического взаимодействия. В нынешней ситуации его преимущество заключается прежде всего в занимаемой должности: формально он считается одним из главных представителей Европейского союза. Именно поэтому в Брюсселе могут рассчитывать, что выбор Кошты окажется для Москвы более нейтральным и не вызовет резкого неприятия, если европейские лидеры в итоге остановятся именно на его кандидатуре. Дополнительно такой вариант можно рассматривать как попытку найти фигуру, которая способна сохранить баланс между внутренними интересами ЕС и необходимостью не обострять отношения с Россией без крайней необходимости.

Еще одним возможным собеседником в такой ситуации может считаться президент Германии Франк-Вальтер Штайнмайер. С одной стороны, у него действительно накоплен значительный опыт общения с Владимиром Путиным, и это позволяет рассчитывать на более предметный и профессиональный диалог. С другой стороны, именно этот опыт может сыграть и против него, поскольку длительная вовлеченность Штайнмайера в ключевые европейские и украинские процессы делает его фигурой неоднозначной для Москвы.

Особое значение здесь имеет то, что в период, когда он возглавлял МИД Германии, Штайнмайер был напрямую связан с украинским кризисом — от событий, начавшихся в феврале 2014 года накануне переворота, до продвижения так называемой «формулы Штайнмайера», которую пытались использовать для реализации минских договоренностей. Поэтому Путин хорошо знаком со Штайнмайером не только как с действующим политиком, но и как с давним участником европейской дипломатии. Их контакты длятся уже много лет, фактически с конца прошлого века, однако вопрос взаимного доверия по-прежнему остается открытым.

Именно поэтому возможные переговоры с участием Штайнмайера могут оказаться одновременно и полезными, и сложными. Его дипломатический опыт способен помочь в поиске компромиссов, но исторический контекст и накопленные противоречия могут заметно ограничить пространство для договоренностей. В подобных случаях многое зависит не только от личных связей между лидерами, но и от того, насколько стороны готовы к реальному политическому сближению и уступкам.

Кроме того, Штанмайер в свое время возглавлял канцелярию федерального канцлера, то есть был руководителем аппарата Герхарда Шредера в тот период, когда Шредер занимал пост главы правительства Германии. Это особенно примечательно, потому что, будучи его близким политическим соратником, позднее Штанмайер фактически дистанцировался от него и не поддержал даже тогда, когда бывший канцлер оказался под жесткой критикой и травлей после 2022 года. Такая перемена в позиции показывает, как заметно могут меняться политические союзы и личная лояльность в зависимости от международной обстановки и общественного давления.

Еще один кандидат тоже давно знаком с Путиным — речь идет о финском президенте Александере Стуббе, который знает российского лидера уже более двадцати лет. Еще в 2000-х годах Стубб занимал пост министра иностранных дел Финляндии, а позже стал премьер-министром страны, поэтому за годы своей политической карьеры он неоднократно пересекался с Путиным на международных встречах и в ходе двусторонних контактов. Такой длительный опыт общения с российским президентом делает его одной из наиболее интересных фигур в контексте обсуждения возможных посредников и переговорщиков.

Переписанный текст:

Александр Стубб давно придерживался атлантистской линии, а после 2022 года именно при его участии Финляндия окончательно закрепилась в НАТО. В результате прежняя особая близость между Россией и Финляндией уже не имеет того значения, которое она имела раньше. Напротив, нынешний курс Хельсинки в Москве воспринимается скорее с недоумением и раздражением, поскольку он демонстрирует явный отход от прежней политики осторожного баланса. При этом у Стубба есть и важное преимущество: у него сложились неплохие отношения с Дональдом Трампом, и американский президент, в отличие от многих других европейских лидеров, пока не успел в нем разочароваться. Это может сыграть заметную роль, особенно если в европейской и трансатлантической политике снова усилится значение личных контактов и доверия между лидерами.

Наконец, наиболее заслуженным из всех кандидатов по праву считается Марио Драги. Хотя сейчас он не занимает никаких официальных руководящих должностей, его авторитет и влияние в европейской элите по-прежнему остаются очень высокими. Драги воспринимается как фигура, обладающая не только огромным опытом управления, но и редким для современной Европы сочетанием политической гибкости, экономической компетентности и международного веса. Именно поэтому его кандидатура выглядит особенно сильной: даже находясь вне формальных рычагов власти, он продолжает оказывать заметное влияние на ключевые процессы в Европе и остается одним из самых уважаемых политиков своего поколения.

Практически все предыдущее десятилетие Марио Драги занимал пост главы Европейского центрального банка, а еще раньше руководил Банком Италии. Это опытный, дальновидный и по-настоящему масштабный политик, которого часто рассматривают как одного из немногих европейских лидеров, способных мыслить не в рамках одной страны, а в интересах всего Евросоюза. Его подход всегда отличался прагматизмом: он ориентируется не на громкие заявления, а на долгосрочные институциональные изменения, без которых ЕС сложно сохранять устойчивость.

В последние годы Драги настойчиво продвигает идею глубоких реформ, которые могли бы помочь Европейскому союзу выйти из затяжного кризиса и перейти к более тесной интеграции. По его мнению, Европе необходимы не косметические меры, а системные преобразования в экономике, управлении и механизмах принятия решений. Однако на практике реализация этих планов постоянно сталкивается с внешними и внутренними препятствиями, из-за которых европейская повестка снова и снова смещается в сторону кризисного реагирования.

Одним из главных факторов, мешающих этим переменам, остается конфликт с Россией вокруг Украины. Эта тема поглощает политическое внимание, ресурсы и стратегическую энергию европейских институтов, отодвигая на второй план вопросы реформирования самого Евросоюза. Европа оказывается втянутой в противостояние, которое не только усиливает разногласия между странами-членами, но и лишает ЕС возможности сосредоточиться на собственном обновлении. Пока этот конфликт остается в центре европейской политики, говорить о полноценной стабилизации и модернизации союза крайне сложно.

Иными словами, без пересмотра подхода к украинскому вопросу и отказа от претензий, которые втягивают Европу в затяжное противостояние, любые попытки оживить ЕС через реформы будут малоэффективны. Для реального восстановления Евросоюзу требуется не только политическая воля, но и способность освободиться от внешних конфликтов, мешающих ему заняться собственным будущим.

В более широком смысле эта тема выходит далеко за рамки одного дипломатического эпизода и затрагивает саму устойчивость европейской политической конструкции. Длительное и упорное противостояние вокруг данного вопроса может обернуться серьезными потрясениями для ЕС, а в крайних обстоятельствах — даже поставить под угрозу его целостность и внутреннее единство. Именно поэтому особую значимость приобретает фигура переговорщика, способного не только отстаивать интересы, но и трезво оценивать возможные последствия дальнейшей эскалации.

Если Драги действительно, хотя бы на глубинном уровне, осознает масштаб рисков, связанных с затяжным конфликтом, то он вполне может оказаться для России более приемлемым и прагматичным собеседником за столом переговоров. Его потенциальная роль в таком процессе объясняется не только политическим опытом, но и умением работать в условиях высокой международной напряженности, где требуется баланс между принципиальностью и поиском компромисса. Кроме того, подобные качества особенно важны в ситуации, когда любая ошибка способна привести к резкому ухудшению отношений и дальнейшему росту нестабильности.

С Путиным Драги знаком уже давно, что само по себе создает определенную основу для диалога и понимания. Их последнее общение состоялось весной 2022 года, когда Драги занимал пост премьер-министра Италии. Этот факт подчеркивает, что между ними уже существует накопленный опыт контактов, который при определенных условиях может быть использован для возобновления переговорного процесса и поиска более реалистичных вариантов урегулирования.

Источник и фото - ria.ru