Историк раскрыл роль контрразведки в выявлении плана нападения на СССР

Вопрос о том, насколько своевременно советское руководство получало сведения о планах нацистской Германии, и сегодня остается одним из самых обсуждаемых в исторической науке. Контрразведка органов государственной безопасности СССР еще до начала Великой Отечественной войны фиксировала данные о готовящемся нападении Гитлера и передавала их в высшие эшелоны власти, сообщил РИА Новости историк спецслужб, эксперт Национального центра исторической памяти при Президенте РФ Олег Матвеев. По его словам, подобная информация поступала, в том числе, через германское посольство, расположенное в центре Москвы, что позволяло советской стороне отслеживать тревожные сигналы задолго до 22 июня 1941 года.

Матвеев подчеркнул, что для советских органов госбезопасности получение подобных сведений имело особое значение, поскольку обстановка в Европе стремительно ухудшалась, а угроза вооруженного конфликта становилась все более очевидной. Разведывательные и контрразведывательные структуры СССР внимательно анализировали поступавшие сведения, сопоставляли их с другими источниками и докладывали руководству страны о нараставшей опасности. Эти сообщения, по мнению историка, стали частью сложной и напряженной работы по защите государства в предвоенный период.

В понедельник исполняется 85 лет со дня начала Великой Отечественной войны. В России 22 июня отмечается как День памяти и скорби — дата, напоминающая о миллионах жертв, героизме народа и трагических событиях, которые навсегда изменили историю страны. Этот день служит напоминанием о необходимости сохранять историческую память, бережно относиться к свидетельствам прошлого и передавать их следующим поколениям.

Как неоднократно отмечали историки, советское руководство, и прежде всего Иосиф Сталин, своевременно получало сведения о подготовке нацистской Германии к нападению на СССР. Эти данные поступали по нескольким каналам, в том числе от внешней разведки НКВД-НКГБ и от военной разведки Красной армии, что позволяло составлять более полную картину надвигающейся угрозы.

По словам Матвеева, в предвоенные годы контрразведывательные органы НКГБ были вынуждены решать не только задачу противодействия германскому шпионажу на территории Советского Союза. Перед ними стояла и более сложная миссия — активно добывать сведения о намерениях и планах нацистского руководства, в том числе используя возможности работы внутри германского посольства в Москве.

В условиях стремительного обострения международной обстановки такая работа приобретала особое значение, поскольку позволяла выявлять не только конкретные разведывательные операции против СССР, но и общую стратегию противника. Именно поэтому деятельность советской разведки и контрразведки в этот период была направлена на максимально раннее обнаружение признаков готовящейся агрессии и на получение информации, способной повлиять на принятие важных государственных решений.

Таким образом, предвоенная деятельность советских спецслужб представляла собой комплекс мер, сочетавших наблюдение, аналитическую работу и оперативное проникновение в каналы информации противника.

В предвоенный период, когда обстановка в Европе стремительно ухудшалась и риск крупного военного конфликта становился все более очевидным, советские органы госбезопасности уделяли особое внимание работе иностранных представительств в Москве. Именно в таких условиях, за три месяца до начала Великой Отечественной войны, сотрудники 2-го (контрразведывательного) управления НКГБ СССР, которое возглавлял Петр Федотов, действуя совместно с техническими специалистами 4-го отдела под руководством Евгения Лапшина, провели тщательно подготовленную операцию на одном из посольских объектов неподалеку от Кремля. Благодаря этой операции, выполненной с высокой точностью и скрытностью, они получили техническую возможность фиксировать все, что происходило в кабинете военного атташе Германии генерала Эрнста Кестринга, и своевременно докладывать об этом руководству страны. Подобные действия имели большое значение, поскольку позволяли советскому руководству лучше понимать намерения немецкой стороны и оценивать возможные угрозы в преддверии войны. Как отметил Матвеев, эта работа стала одним из примеров того, насколько серьезно в СССР подходили к вопросам контрразведки и получения оперативной информации.

Еще до начала Великой Отечественной войны советские спецслужбы уделяли особое внимание немецкой разведывательной активности в Москве и тщательно отслеживали все каналы возможной утечки информации. В марте 1941 года сотрудники с Лубянки сумели провести скрытную операцию в особняке главного немецкого военного разведчика, замаскировавшись под ремонтную бригаду, обслуживавшую подземные водопроводные коммуникации.

Таким способом им удалось незаметно проникнуть в здание и установить аппаратуру для слухового контроля, не вызвав подозрений у обитателей дома. Эта работа стала важным элементом масштабной контрразведывательной деятельности, направленной на выявление планов и контактов представителей вражеских структур.

По словам Матвеева, проведенная операция позволила ежедневно прослушивать доверительные разговоры сотрудников военного атташата, а также фиксировать их встречи и совещания с представителями дипмиссий стран-сателлитов Германии. Речь идет о делегатах из Японии, Финляндии, Венгрии, Болгарии, Словакии и ряда других государств, которые регулярно приходили, чтобы обменяться собранными сведениями об СССР и Красной армии и обсудить военно-политическую обстановку в мире.

Подобные контакты представляли особую ценность для разведки, поскольку позволяли не только получать сведения о намерениях иностранных структур, но и лучше понимать, как координируются действия союзников Германии в предвоенный период. В условиях нарастающей международной напряженности такой источник информации имел огромное значение для оценки угрозы и выработки ответных мер.

В отличие от агентурных донесений разведки, сведения, которые добывала контрразведка и затем передавала Сталину в виде переведённых на русский язык стенограмм бесед иностранных военных дипломатов, не подвергались ни сокращениям, ни редакторским исправлениям, ни каким-либо комментариям. Как отметил историк, советский лидер ни разу не усомнился в их достоверности. Эта форма передачи информации позволяла максимально точно сохранять содержание разговоров и исключала искажения.

По словам историка, в этих беседах содержалось более чем достаточно материала для размышлений. Такие сведения давали возможность лучше понимать намерения и позицию зарубежных государств, а также отслеживать настроения и скрытые сигналы, которые могли быть важны для советского руководства. Получаемые сотрудниками контрразведки данные становились существенным элементом в анализе сложной и противоречивой международной обстановки накануне войны.

Именно поэтому подобные материалы имели для Сталина и его окружения особую ценность: они помогали составлять более целостную картину предвоенного мира, в котором дипломатические заявления далеко не всегда совпадали с реальными намерениями сторон. Таким образом, контрразведывательная информация становилась важным инструментом политического и стратегического осмысления ситуации.

В то время особую роль играли сведения, которые позволяли оценить реальное положение дел в СССР и понять, насколько противник осведомлен о состоянии страны. Эти данные имели большое значение для анализа стратегической обстановки и подготовки к возможным военным действиям.

По словам Матвеева, записи бесед и совещаний наглядно демонстрировали, насколько немцы и их союзники были знакомы с советской действительностью, как они оценивали боеготовность Красной Армии, потенциал оборонной промышленности страны и уровень ее мобилизационной готовности. Подобные материалы позволяли составить довольно точную картину сильных и слабых сторон Советского Союза.

Матвеев также отметил, что в тот период ситуация складывалась таким образом, что немецким разведчикам не требовалось прикладывать чрезмерных усилий для получения военной и военно-технической информации. Значительную часть этих сведений они могли добывать почти без сопротивления, поскольку некоторые данные советская сторона предоставляла открыто и фактически сама облегчала их получение. Это создавало серьезные риски для безопасности государства и усиливало уязвимость в вопросах обороны.

Таким образом, открытость части информации и недостаточный контроль над ее распространением заметно упрощали работу иностранной разведки. В результате противник получал возможность не только собирать данные, но и точнее прогнозировать дальнейшие действия советского руководства и армии.

В начале 1941 года, на фоне нарастающей международной напряженности, советское руководство стремилось продемонстрировать Германии не только мощь своей промышленности, но и реальный уровень боеготовности Красной армии. В марте и апреле немецкая делегация, в состав которой входили авиационные специалисты и представители авиационного атташата, побывала сразу на нескольких передовых предприятиях авиа- и моторостроения. Среди них были заводы, где выпускались лучшие на тот момент советские самолеты — истребитель МиГ-3 и пикирующий бомбардировщик Пе-2. Эти машины считались важнейшими образцами новой военной техники, призванной укрепить обороноспособность страны.

Немецкой стороне намеренно показывали современный уровень советского самолетостроения, рассчитывая произвести на гостей сильное впечатление. Кроме посещения заводов, делегацию регулярно приглашали на военные парады, где демонстрировались техника, выучка войск и масштаб военной организации СССР. Предполагалось, что собранные немцами сведения и их отчеты, переданные в Берлин, смогут охладить воинственные настроения немецкого руководства и убедить его отказаться от планов нападения на Советский Союз. По словам Матвеева, именно таким способом советские лидеры рассчитывали предотвратить большую войну, опираясь на демонстрацию собственной силы и технического прогресса.

Однако эти усилия, как известно, не достигли своей главной цели: политическое руководство Германии продолжило подготовку к агрессии, несмотря на увиденное. Тем не менее сам факт таких визитов показывает, насколько серьезно в СССР относились к необходимости сдержать возможный конфликт дипломатическими и демонстрационными методами.

История подготовки Германии к войне против Советского Союза наглядно показывает, как опасны политические иллюзии и игнорирование трезвых оценок. В предвоенные годы в Берлине нередко исходили не из реального соотношения сил, а из идеологических представлений и завышенной уверенности в собственной непобедимости. Именно поэтому, как отметил Матвеев, Гитлер, называвший СССР «колоссом на глиняных ногах», не хотел прислушиваться к объективным выводам о мощи советской обороны и к предупреждениям о том, насколько губительной может оказаться война с Советским Союзом.

В результате военная разведка, стремясь угадать ожидания высшего руководства и «держать нос по ветру», зачастую передавала ему сведения, которые лишь подтверждали заранее выбранную линию поведения. Такая селекция информации создавала у нацистского руководства ложное ощущение превосходства и подталкивала его к опасным решениям. Вместо всестороннего анализа использовались данные, удобные для подтверждения «гениальной» концепции Гитлера, хотя они искажали реальную картину.

По словам Матвеева, особенно показателен в этом смысле эпизод, связанный со стенограммой беседы германского военно-морского атташе Баумбаха и помощника авиационного атташе Вундерлиха. После их поездки вместе с делегацией на авиационные заводы в апреле 1941 года контрразведка НКГБ доложила Сталину содержание этого разговора. Подобные материалы позволяли советскому руководству лучше понимать настроение и оценки, царившие в немецких военных кругах, а также видеть, насколько противоречивыми были их представления о реальном положении дел.

Таким образом, этот пример еще раз подтверждает: недооценка противника и подмена анализа удобной для себя версией событий нередко приводят к стратегическим просчетам. Исторический опыт предвоенного периода убедительно показывает, что успех в большой политике и войне зависит не только от силы армии, но и от способности объективно оценивать ситуацию, даже если такая оценка противоречит собственным ожиданиям.

Немецкие специалисты, которым удалось познакомиться с состоянием русской авиационной промышленности, отмечали, что теперь у них сложилось достаточно ясное и точное представление как о самой авиации, так и о работе инженеров и техников. По их словам, в Берлине после этого должны были получить уже не поверхностное, а вполне реальное понимание того, каким был русский воздушный флот. Особое внимание они обращали и на производственную базу: заводы произвели на них впечатление своей чистотой, организованностью и общим высоким уровнем порядка. Работу персонала они также оценили положительно, подчеркнув, что рабочие трудились серьезно, собранно и с большим вниманием к делу.

В этом контексте показателен и ответ Вундерлиха на вопрос его коллеги о том, смогут ли русские в течение примерно десяти лет приблизиться к немецкому уровню. Он заметил, что для этого, по его мнению, потребуется даже больше времени, чем десять лет, тем самым демонстрируя скептический взгляд на темпы развития советской авиации. Подобные оценки, по сути, вписывались в более широкий подход немецкой стороны, которая стремилась не только наблюдать за состоянием советской авиации, но и сопоставлять ее возможности со своими собственными достижениями.

Именно в таком русле, как отметил Матвеев, действовали немецкие разведчики, передавая своему командованию сведения, соответствовавшие гитлеровской установке о том, что «Россия — колосс на глиняных ногах». При этом разведывательные сообщения нередко строились на сочетании внешнего признания отдельных успехов и одновременно на недооценке долгосрочного потенциала страны. В результате подобные выводы формировали у немецкого руководства искаженное, но удобное для него представление о реальном состоянии советской авиационной отрасли и военной мощи в целом.

Переписанный текст:

К моменту, когда исход войны уже был окончательно предрешен не в пользу Германии, многие представители нацистского военного командования были вынуждены признать собственные просчеты в оценке Советского Союза. Это признание особенно ярко проявилось на допросах и в ходе Нюрнбергского процесса, где вскрылись серьезные ошибки германской разведки и стратегического планирования.

Бывший начальник Верховного командования вермахта Вильгельм Кейтель, давая показания накануне Нюрнбергского процесса представителю советской разведки, откровенно говорил, что перед войной у немецкого командования имелись лишь крайне ограниченные сведения о Советском Союзе и Красной Армии. По его словам, имеющаяся информация была скудной и во многом основывалась на данных, полученных от военного атташе, что не позволяло составить объективное представление о реальном состоянии советских вооруженных сил.

Подобные признания подтверждал и бывший начальник штаба оперативного руководства объединенного командования вермахта генерал-полковник Альфред Йодль. Выступая на Нюрнбергском процессе в 1946 году, он фактически признал, что германская разведка не сумела предоставить высшему руководству Германии достоверные сведения ни о военной мощи Советского Союза, ни о его стратегических ресурсах. Йодль подчеркивал, что немецкое командование систематически ошибалось, недооценивая возможности и устойчивость советских войск.

Эти высказывания наглядно показывают, что просчеты Германии были связаны не только с переоценкой собственных сил, но и с глубоким непониманием потенциала противника. Недостаток качественной разведывательной информации, неверные аналитические выводы и идеологическая самоуверенность привели к тому, что советская армия была воспринята немецким руководством слишком упрощенно и поверхностно.

Таким образом, признания Кейтеля и Йодля стали важным свидетельством того, насколько серьезной была ошибка нацистского командования в оценке Советского Союза. Именно недооценка Красной Армии и военных ресурсов страны во многом способствовала краху германских планов на Восточном фронте и стала одной из причин поражения нацистской Германии в войне.

В предвоенные месяцы советские спецслужбы внимательно отслеживали разговоры и настроения представителей германской военной миссии, поскольку в их высказываниях все отчетливее проступали признаки подготовки к масштабному конфликту. Полученные сведения тщательно фиксировались, сопоставлялись с другими данными и без промедления передавались руководству страны. Матвеев, ссылаясь на архивные документы, приводит один из характерных примеров, позволяющий понять степень напряженности той обстановки.

Так, в записи беседы от 25 апреля 1941 года между заместителем германского военного атташе полковником Гансом Кребсом и помощником военного атташе майором Владимиром Шубутом прозвучало откровенное признание. Шубут, обсуждая недавние события на Балканах, заметил: «Ну, с Грецией мы теперь справились. Скоро начнется новая жизнь — СССР… Но они еще не замечают, что мы готовимся к войне». Эта фраза наглядно демонстрировала, что в кругах немецких военных дипломатов уже велись разговоры не только о текущих операциях, но и о дальнейших планах, связанных с Советским Союзом.

Подобные высказывания имели для советской разведки особую ценность, поскольку подтверждали наличие агрессивных намерений и позволяли судить о нарастающей угрозе. В совокупности такие материалы создавали тревожную картину надвигающегося столкновения, которое становилось все более очевидным для тех, кто внимательно следил за действиями и речами германских представителей.

Затем разговор перешел к предстоящему посещению сотрудниками военного атташата парада на Красной площади 1 мая 1941 года. Участники обсуждения отмечали, что подобные мероприятия могут дать немало сведений для наблюдения и анализа, особенно если внимательно фиксировать состав войск, технику и характер построения колонн. «Для подсчета парад можно использовать просто блестяще. Две одинаковые дивизии там показывать не станут, потому что это не произведет нужного впечатления. В этом отношении у нас уже есть чему поучиться у французов: однажды они допустили подобную ошибку, а затем все закончилось провалом. Что ж, посидим на параде и постараемся все записать», — продолжал размышлять Шубут. Он явно рассчитывал извлечь из церемонии не только внешние впечатления, но и практическую информацию о реальном состоянии советских войск, их численности и вооружении.

Позднее, во время приема в посольстве, Кребса спросили о его впечатлениях от увиденного на параде. В ответ он заявил: «Вы здесь слишком доверяете советской пропаганде! Кремль, считая нас, немцев, простодушными, хочет убедить нас в том, что дивизия, участвовавшая в параде, действительно вооружена тем оружием, которое сегодня провезли по Красной площади». Его слова отражали скептическое отношение к показанному и стремление поставить под сомнение как демонстративный характер парада, так и подлинность продемонстрированного вооружения. Подобные высказывания хорошо показывают, насколько внимательно иностранные представители пытались читать между строк в официальных советских мероприятиях и какие выводы они делали из увиденного. Таким образом, парад воспринимался ими не только как торжественное событие, но и как источник сведений, которые можно было использовать для собственных оценок и военных расчетов.

Переписанный текст:

Если говорить о трех длинноствольных орудиях, которые были продемонстрированы на параде, то, по словам Кребса, они были произведены на пльзеньском заводе «Шкода». Он также утверждал, что во всем Советском Союзе имелось всего лишь три таких орудия. На этом основании Кребс делал вывод, что вся современная техника, показанная на параде, была собрана со всех уголков СССР специально для того, чтобы произвести впечатление на иностранных гостей, которых, как он полагал, там считают простодушными.

Однако спустя четыре года судьба самого Кребса сложилась совершенно иначе. Ему и в самых мрачных предчувствиях не могло привидеться, что ранним утром 1 мая 1945 года он окажется в окруженном и разрушенном Берлине уже в звании генерала пехоты и в роли последнего начальника генерального штаба вермахта. В этот момент он прибудет к командующему 8-й гвардейской армии, генерал-полковнику Василию Чуйкову, который ранее занимал пост военного атташе в Китае, чтобы сообщить о самоубийстве Гитлера, создании правительства Карла Деница и, главное, попросить о перемирии. Такую деталь привел Матвеев, подчеркивая резкий поворот в ходе войны и в судьбе самого Кребса.

Переписанный текст:

После провала попытки добиться перемирия, когда советская сторона твердо потребует только полной и безоговорочной капитуляции, Кребс вернется в рейхсканцелярию и вскоре покончит с собой. Эти события станут частью последних часов существования нацистского режима, который уже фактически прекратил свое существование. Как отметил историк, останки Кребса впоследствии окажутся в распоряжении советской военной контрразведки, став своего рода трофеем вместе с телами Гитлера, его супруги Евы Браун, двух их собак и всей семьи Геббельс.

Далее, по словам Матвеева, советские «особисты» будут неоднократно перезахоранивать эти останки — всего четыре раза — на территории объектов Группы советских войск в Германии (ГСВГ). Такая мера была связана с необходимостью скрыть место захоронения и не допустить его превращения в символическое место поклонения для сторонников нацизма. В итоге, уже по распоряжению председателя КГБ СССР Юрия Андропова, в апреле 1970 года останки будут окончательно уничтожены путем сожжения.

Таким образом, история этих захоронений отражает не только последние дни Третьего рейха, но и последующую сложную работу советских спецслужб, стремившихся полностью исключить возможность использования этих следов в политических или идеологических целях.

Накануне войны некоторые представители германского военного руководства пытались убедить Гитлера отказаться от авантюры нападения на СССР, однако их доводы оказались тщетными. Внутри высшего командования Третьего рейха существовало понимание того, что недооценка Советского Союза может обернуться для Германии тяжелейшими последствиями. Тем не менее политическое решение уже было принято, и предостережения военных не были услышаны. Об этом свидетельствуют материалы допросов немецких генералов, в том числе показания генерал-лейтенанта германской армии, бывшего командира 110-й пехотной дивизии Эбергарда фон Куровски.

Как следует из протокола, в июне или июле 1942 года Куровски в разговоре с начальником генерального штаба 9-й армии генералом Кребсом, находившимся в штабе 9-й армии, услышал от него признание, что еще до начала войны Кребс предупреждал Гитлера о мощи Красной армии, а также о прочности политических и экономических основ советской системы. По словам Куровски, Кребс пытался показать, что Советский Союз обладает куда большими ресурсами и внутренней устойчивостью, чем это представлялось нацистскому руководству. Однако эти оценки были проигнорированы, и нацистская верхушка продолжила курс на войну.

Таким образом, уже до начала боевых действий в германском командовании существовали трезвые оценки реального положения дел на Востоке. История с предупреждениями Кребса и Кестринга наглядно показывает, что поражение Германии во многом было предопределено не только военной силой СССР, но и самоуверенностью нацистского руководства, которое отказалось прислушаться к профессиональным выводам своих же военных.

По словам Кребса, сходное предупреждение поступало и от военного атташе Германии в Москве Кестринга, однако Гитлер, как утверждал Куровски, ответил на это замечание Кребсу, что Россию он знает лучше других. Такая позиция, по сути, демонстрировала не только самоуверенность германского руководства, но и его нежелание всерьез учитывать тревожные сигналы, поступавшие даже из собственных дипломатических и военных кругов.

С приближением роковой июньской даты разговоры германских военных разведчиков о готовящемся нападении на СССР становились все более откровенными. По мере того как разворачивалась подготовка к операции, уверенность участников этих бесед в скором успехе кампании заметно росла, а тон обсуждений приобретал все более самонадеянный характер, отметил Матвеев. Это свидетельствовало о том, что в среде немецких военных и разведчиков уже формировалось ощущение почти гарантированной победы, основанное на недооценке советских возможностей.

Как сообщил Матвеев, 13 и 15 мая 1941 года оперативная техника НКГБ зафиксировала несколько разговоров между представителями германских военного и военно-морского атташатов. В этих беседах, по его словам, обсуждались вопросы, напрямую связанные с предстоящими событиями и общей атмосферой накануне войны. Матвеев привел выдержки из этих записей, которые наглядно показывали, насколько активно и уверенно немецкая сторона вела закулисное обсуждение будущего нападения. Эти материалы, в свою очередь, позволяют лучше понять уровень осведомленности и внутренние ожидания германских военных кругов в преддверии вторжения.

«Наступать — вот единственно верный путь», — утверждал военный атташе Эрнст Кестринг, демонстрируя уверенность в неизбежности силового сценария. В его словах отчетливо звучало убеждение, что противостояние уже перешло в стадию, где дипломатия отступает на второй план, а решающую роль начинает играть военная сила. При этом он допускал, что русское население в целом настроено против войны, но, по его мнению, страх и осторожность не позволят этому настроению перерасти в активное сопротивление.

Военно-морской атташе Норберт фон Баумбах, напротив, высказывался более сдержанно. Он предполагал, что русские пока сохраняют внешнее спокойствие и не демонстрируют признаков паники. Такое наблюдение, однако, не означало недооценки ситуации: скорее, оно отражало ожидание скрытого напряжения, которое могло проявиться в любой момент. Таким образом, оба собеседника исходили из того, что обстановка остается потенциально взрывоопасной, хотя и оценивают ее по-разному.

Кестринг же выглядел полностью уверенным в успехе задуманного плана. Он подчеркивал, что все обсуждавшиеся вопросы должны сохраняться в строжайшей тайне, а ближайшие две недели, по его мнению, станут определяющими для дальнейшего развития событий. Особое значение он придавал природным богатствам, рассматривая их как будущие «естественные завоевания», которые, как он рассчитывал, окажутся в распоряжении его стороны. В его рассуждениях военная кампания представлялась не только как борьба за территорию, но и как способ получить доступ к ресурсам и укрепить стратегические позиции.

В завершение Кестринг выражал полную убежденность в победе и говорил о намерении продолжать войну до тех пор, пока не удастся добиться главной цели — захвата Украины. Его высказывания отражали не только агрессивные планы, но и характерный для того времени образ мышления, в котором военное наступление, территориальное расширение и контроль над ресурсами воспринимались как взаимосвязанные задачи.

По словам Матвеева, страх Сталина перед любыми действиями, которые могли бы стать поводом для начала войны, во многом объясняется и теми сведениями, которые поступали в Кремль в конце мая 1941 года. За несколько недель до вторжения обстановка в Европе уже была крайне напряжённой, и любая мелкая провокация могла стать искрой, способной превратить политический кризис в открытый конфликт.

31 мая 1941 года в беседе между германским военным атташе и словацким посланником прозвучала реплика, которая хорошо показывает настрой немецкой стороны и её готовность использовать провокации как инструмент давления. Как отметил Матвеев, Кестринг тогда прямо говорил: «Здесь нужно осуществить какую-нибудь провокацию. Нужно сделать так, чтобы здесь был убит какой-нибудь немец и тем самым вызвать войну».

Подобные высказывания были не просто частным мнением одного дипломата — они отражали общую атмосферу того времени, когда международные отношения стремительно скатывались к вооружённому столкновению. Для советского руководства это служило дополнительным сигналом: вероятность того, что война может быть спровоцирована искусственно, была очень высока.

И буквально за два дня до начала войны на стол Сталина поступило очередное спецсообщение контрразведки НКГБ. На этот раз оно было основано уже не на перехваченных разговорах и «прослушке» особняка Кестринга, а на агентурных материалах, что придавало сведениям ещё большую значимость. Такие донесения усиливали тревогу в Кремле и подтверждали, что ситуация вокруг границ СССР развивается крайне опасно.

Таким образом, цепочка разведданных и дипломатических разговоров в последние дни перед нападением Германии показывала, насколько остро советское руководство воспринимало риск провокации. Именно это, по мнению Матвеева, помогало Сталину видеть в каждом подобном сигнале не частный эпизод, а возможное предвестие большой войны.

В этом фрагменте приводятся доверительные слова немецкого посла в СССР Фридриха-Вернера фон дер Шуленбурга, адресованные советскому гражданину, который имел доступ в немецкое посольство, отметил Матвеев. Историк подчеркнул, что посол неслучайно считал этого человека связанным с советской контрразведкой и, вероятно, прекрасно понимал: все сказанное им вскоре станет известно руководству Советского Союза. Подобные откровения, по словам Матвеева, были сделаны не в узком частном разговоре, а фактически с осознанием их дальнейшего политического резонанса.

Шуленбург, как процитировал историк, говорил о своем крайне мрачном настрое и признавался, что, не располагая точной информацией, все же опасается: Гитлер готовит войну против России. Посол также рассказал, что в конце апреля он лично встречался с Гитлером и прямо заявил ему, что замыслы о войне с Советским Союзом являются безумием. По его словам, в тот момент было совершенно неуместно даже думать о военном столкновении с СССР. Эти высказывания, как отмечает Матвеев, показывают, что в дипломатических кругах Германии уже существовало понимание опасности и авантюрности подобных планов.

Таким образом, приведенные слова Шуленбурга отражают не только его личную тревогу, но и более широкий кризис в оценке германской политики накануне войны. Они позволяют увидеть, что даже среди высокопоставленных представителей нацистской Германии были те, кто осознавал катастрофические последствия конфликта с Советским Союзом.

Германский посол тогда откровенно признавался, что именно из-за своей прямоты он утратил доверие Гитлера, оказался под угрозой для своей карьеры и, возможно, вскоре мог быть даже отправлен в концлагерь. Эта ситуация хорошо показывает, насколько опасно было в нацистской Германии высказывать несогласие с высшим руководством, особенно если речь шла о вопросах войны и мира.

«Я не только устно высказал свое мнение Гитлеру, но и письменно доложил ему обо всем. Зная Россию, я прямо сказал ему, что нельзя сосредотачивать войска у границ Советского Союза, если я уверен, что СССР не намерен начинать войну», — приводил слова Шуленбурга Матвеев. Тем самым дипломат пытался предупредить руководство Германии о возможных последствиях агрессивной политики и показать, что военное давление на СССР может привести к тяжелым ошибкам.

Будучи убежденным сторонником советско-германского сотрудничества и, вероятно, понимая, что его положение посла в СССР уже почти безнадежно, Шуленбург решил донести свою позицию до советской стороны. По словам Матвеева, таким образом он стремился не только объяснить собственную точку зрения, но и в определенной мере снять с себя ответственность за возможное развязывание войны, оставив свидетельство о том, что он предупреждал о рисках заранее.

Эта принципиальная позиция впоследствии и подтолкнула его к участию в антигитлеровском заговоре, который завершился неудавшимся покушением на Гитлера 20 июля 1944 года. Историки отмечают, что подобные шаги были продиктованы не только политическими убеждениями, но и глубоким пониманием того, к каким катастрофическим последствиям ведет нацистский режим. В условиях усиливающегося кризиса в Германии Шуленбург все отчетливее осознавал необходимость радикальных перемен.

Шуленбург рассматривался участниками сопротивления как один из возможных кандидатов на пост министра иностранных дел в случае успеха переворота. Его дипломатический опыт и международные связи делали его особенно ценным для заговорщиков, которые рассчитывали использовать его авторитет в переговорах с союзниками. Сам Шуленбург, со своей стороны, высказывал готовность перейти линию фронта, чтобы от имени участников заговора обсудить с СССР условия прекращения войны. Такой шаг должен был стать важным сигналом о намерении части немецкой элиты прекратить конфликт и найти путь к миру.

Однако после провала переворота и неудачной попытки устранения Гитлера судьба Шуленбурга, как и многих других участников сопротивления, была решена. Его арестовали вместе с другими заговорщиками, а 10 ноября 1944 года он был казнен через повешение в берлинской тюрьме Плетцензее. Эта трагическая развязка стала символом того, насколько жестоко нацистский режим расправлялся даже с теми, кто пытался остановить войну изнутри.

Источник и фото - ria.ru