Наступившее будущее: "Палантир" не спасет

В этом контексте доклад «Человек, технологии, глобализация: новая система координат», подготовленный по итогам второго Открытого диалога «Будущее мира. Новая платформа глобального роста» под эгидой Центра межотраслевой экспертизы «Третий Рим» РАНХиГС при Президенте России, представляет собой содержательный и убедительный взгляд на происходящие в мире процессы. Он помогает лучше понять не только нынешнюю фазу глобальной трансформации, но и те направления, в которых она, вероятнее всего, будет развиваться в ближайшие годы.

Особая ценность этого документа заключается в его стремлении к объективности и в отсутствии явной политической окраски, что делает выводы более взвешенными и заслуживающими доверия. Доклад опирается на масштабную эмпирическую базу: в его основу легли около 1600 эссе из ста стран, написанных на 20 языках, а также данные авторитетной международной статистики. Такой широкий охват позволяет увидеть мировую повестку не только через призму отдельных центров силы, но и с учетом разнообразия региональных взглядов и национальных интересов.

При этом особенно важно, что в материале заметно представлены позиции стран Глобального Юга и Востока, которые все активнее заявляют о себе в мировой политике и экономике. Это делает доклад не просто аналитическим обзором, а попыткой осмыслить новую конфигурацию глобального мира, в которой усиливается значение технологического развития, человеческого капитала и межцивилизационного взаимодействия. В результате документ становится важным источником для понимания того, какие ценности, модели роста и формы международного сотрудничества будут определять будущее мировой системы.

Сегодня все труднее спорить с тем, что мировая система и глобальная экономика переживают не просто очередной этап развития, а глубокую структурную перестройку. На фоне этих перемен технологический прогресс, особенно в сфере цифровых решений, искусственного интеллекта и коммуникационных платформ, заметно ускоряет все трансформационные процессы и меняет привычные модели взаимодействия между государствами, бизнесом и обществом. Мир все отчетливее движется к новой многополярности, а вместе с ней формируется и так называемая «глобализация 2.0», основанная уже не столько на вертикальном доминировании, сколько на горизонтальных, сетевых и более гибких связях. Это означает, что старые схемы управления и координации постепенно уступают место более сложным, распределенным и динамичным формам международного сотрудничества.

Особое значение в этих условиях приобретает конкуренция за различные виды суверенитета — технологический, цифровой, экономический и институциональный. Государства стремятся не только укрепить собственную устойчивость, но и обеспечить контроль над ключевыми ресурсами будущего: данными, инфраструктурой, интеллектуальными разработками и критически важными платформами. При этом борьба разворачивается не только на уровне технологий, но и на уровне правил, стандартов и механизмов принятия решений. Чем активнее цифровая среда проникает во все сферы жизни, тем сильнее возрастает зависимость от тех, кто управляет алгоритмами, информационными потоками и архитектурой цифровых экосистем.

В таких условиях особенно важным становится не просто умение пользоваться технологиями, а способность критически осмысливать происходящее, быстро адаптироваться к постоянным изменениям и сохранять собственную субъектность. Цифровизация не отменяет человеческого выбора — напротив, она делает его еще более значимым, поскольку алгоритмические решения все чаще влияют на экономику, политику, образование и повседневную жизнь. Поэтому в современном мире на первый план выходят не только инновации и скорость, но и способность общества, бизнеса и личности сохранять самостоятельность мышления, гибкость и стратегическое видение в условиях высокой неопределенности. Именно это становится ключевым условием успешного развития в эпоху глобальных перемен.

Современные экономические и политические тренды, безусловно, формируются с учетом текущей геополитической обстановки, включая попытки реагировать на конфликты и противоречия в уже во многом устаревшей системе международных отношений. Сегодня особенно заметно, что прежние модели давления, основанные на односторонних санкциях, начинают терять эффективность и все чаще демонстрируют ограниченность своих возможностей. Все это свидетельствует о том, что мировая экономика постепенно переходит к более сложной и многополярной логике развития.

Наблюдаемая динамика показывает, что инструменты, построенные на использовании торгово-экономической зависимости и доминировании в глобальной валютно-финансовой архитектуре, нередко дают эффект, противоположный ожидаемому. Вместо укрепления контроля они провоцируют поиск альтернативных механизмов сотрудничества, расчетов и институционального взаимодействия. В этих условиях государства и бизнес-структуры все активнее стремятся снизить уязвимость перед внешним давлением и выстраивают более устойчивые цепочки взаимодействия.

Таким образом, можно говорить о том, что попытки сохранить прежнюю иерархическую систему через принуждение и ограничительные меры лишь ускоряют ее постепенное ослабление. Глобальная экономика все заметнее освобождается от устаревающих механизмов, которые уже не соответствуют современному уровню взаимозависимости и распределения сил. В долгосрочной перспективе это ведет к формированию новых центров экономического влияния, более гибких правил международного обмена и обновленной архитектуры мировых финансов.

Сегодня все чаще возникает желание перефразировать знаменитую реплику Билла Клинтона: «Это сетевая зависимость и конкуренция, а не централизованный контроль, глупый!» В этой формулировке особенно точно отражается суть происходящих перемен: привычная модель управления миром постепенно утрачивает свою эффективность, а на первый план выходят распределенные связи, гибкие альянсы и конкуренция между крупными экономическими центрами. Мир уже не может функционировать по старым лекалам, когда решения принимались из единого центра и затем механически распространялись на всех участников системы.

Именно поэтому уходит в прошлое сама идея «рулить» глобальными процессами в прежнем смысле. На смену жесткой иерархии приходят техноэкономические блоки и макрорегионы, которые не только формируют собственные правила игры, но и временно берут на себя функции, ранее считавшиеся прерогативой глобальных институтов. Эти новые центры силы возникают там, где сосредоточены технологии, капитал, производственные цепочки и политическая воля, способная поддерживать долгосрочную конкурентоспособность. В результате управление становится более фрагментированным, но одновременно и более адаптивным к реальным вызовам.

При этом нельзя не отметить, что рушится прежде всего та среда, которая долгое время контролировалась Западом и была выстроена в его интересах. Однако этот распад нельзя сводить только к кризису старой системы: одновременно формируется качественно новая конфигурация мирового порядка. Она уже не строится вокруг единственного центра влияния, а опирается на множество взаимосвязанных узлов, между которыми идет постоянная борьба за доступ к рынкам, технологиям, ресурсам и финансовым потокам. Такая система изначально более жесткая и высококонкурентная, поскольку в ней нет гарантированных преимуществ и устойчивых монополий.

По сути, мир входит в эпоху, где решающими становятся способность к технологическому обновлению, адаптация к новым форматам экономической кооперации и умение действовать в условиях неопределенности. Финансовая и промышленная инфраструктура, цифровые платформы, логистические маршруты и интеллектуальные разработки превращаются в главные инструменты влияния. Именно они определяют, кто сможет занять сильные позиции в новой реальности, а кто окажется на периферии глобальных процессов. Таким образом, на наших глазах формируется не просто иная архитектура международных отношений, а совершенно новая система координат, заточенная под конкуренцию, скорость изменений и сетевую взаимозависимость.

Переписанный текст:

В этой ситуации речь идет вовсе не о личных симпатиях или геополитических предпочтениях, а о том, как объективно меняются сами правила экономической игры. Современные политически нейтральные технологии становятся не просто удобным инструментом, а необходимым условием для выхода из затяжного структурного кризиса мировой экономики. Без них все труднее поддерживать устойчивость финансовой системы, а старые механизмы регулирования уже не дают прежнего результата.

Это хорошо понимают и в США, где все активнее делают ставку на эмиссию стейблкоинов частными банками, развитие криптовалютного рынка и расширение токенизации активов. Такие шаги призваны не только увеличить пространство для маневра в денежно-кредитной политике, но и сохранить глобальные позиции доллара, который все больше опирается на долговую модель обеспечения. По сути, речь идет о попытке адаптировать финансовую архитектуру к новым технологическим реалиям, не теряя при этом контроль над ключевыми рычагами влияния.

При этом отказаться от привычки контролировать все процессы крайне сложно, особенно когда речь идет о международных финансах и эмиссионных возможностях. Однако все чаще становится очевидно, что старые «рычаги» перестают работать так, как прежде, а прежние методы давления и управления не обеспечивают желаемого эффекта. Именно поэтому на первый план выходят новые инструменты, которые меняют саму логику денежной системы и постепенно формируют более гибкую, но и более сложную финансовую среду.

Переписанный текст:

Сегодня всё более очевидно, что одних ограничительных мер для сдерживания технологического развития ведущих держав уже недостаточно. Особенно наглядно это видно на примере американского закона о чипах: как сообщают СМИ, Китай уже приближается к производству литографических машин для чипов нового поколения, при этом сохраняет заметные позиции и в ряде направлений разработки искусственного интеллекта (ИИ).

Это означает, что попытки восстановить экспортный контроль в духе холодной войны не приносят ожидаемого результата. Напротив, такие меры часто лишь ускоряют развитие собственных технологий у стран, против которых они направлены, заставляя их активнее инвестировать в науку, промышленность и инновации. В условиях глобальной конкуренции технологическая автономия становится для многих государств не просто целью, а необходимостью.

Как ранее отмечал президент В. Путин, США запоздали со сдерживанием Китая примерно на 15 лет, и эта оценка с каждым годом выглядит всё более убедительной. Похожую неэффективность демонстрирует и политика санкционного давления в отношении России: вместо ожидаемого ослабления она стимулирует поиск новых решений, развитие внутреннего производства и переориентацию на альтернативные рынки.

Таким образом, практика последних лет показывает, что санкции и жёсткий экспортный контроль далеко не всегда достигают заявленных целей. В современных условиях гораздо важнее не блокировать развитие конкурентов, а предлагать более сильные технологические, экономические и институциональные решения.

Этот подход заметно расходится с прошлогодней книгой одного из основателей американской IT-компании Palantir Алекса Карпа «Технологическая республика», где в качестве ключевого рецепта предлагалось укрепление западной гегемонии за счет искусственного интеллекта, в том числе его активного применения в военной сфере. Автор также призывал к возвращению патриотизма, к укреплению веры в «американский проект» и одновременно резко критиковал рынок, капитализм, нигилизм и сам потребительский социокультурный уклад. По сути, эти рассуждения отчасти перекликаются с идеями Питирима Сорокина, хотя его имя там прямо и не называется; впрочем, радует уже то, что в числе источников упоминается хотя бы Освальд Шпенглер. Всё это заставляет вспомнить и тезис Арнольда Тойнби о «суицидальном государственном управлении» империй, которое проявляется прежде всего в милитаризме. Не случайно схожие опасения относительно будущего «американского лидерства» высказывал и Збигнев Бжезинский, обращая внимание на внутренние противоречия имперской модели развития. В более широком смысле подобные тексты показывают, что технологическое превосходство само по себе не гарантирует устойчивости политического порядка. Напротив, если оно используется исключительно как инструмент доминирования, это может ускорить кризис самой системы, которая стремится сохранить свое влияние.

Современный исторический Запад, охватывающий не только Европу, но и значительную часть Азии, все заметнее движется по пути саморазрушения, которое становится следствием накопленных политических, социальных и мировоззренческих противоречий. Этот процесс особенно опасен потому, что правящим элитам приходится управлять обществом, уже как минимум одно-два поколения живущим в так называемую «постгероическую эпоху», когда готовность к жертвам, мобилизации и коллективной ответственности заметно ослабла. Общество все чаще ориентируется не на долг, а на личный комфорт, безопасность и сохранение привычного уровня жизни, что делает любые попытки навязать ему милитаризацию крайне трудными.

Именно поэтому вернуть население в режим жесткой дисциплины и военного подчинения оказывается почти невозможно. На это ясно указывают и хронический дефицит желающих проходить службу в вооруженных силах США и Германии, и все более низкие рейтинги доверия к ведущим европейским лидерам, включая Фридриха Мерца и Эммануэля Макрона. Подобный кризис отражает не только усталость от политического курса, но и глубокое разочарование в способности правящих кругов предложить убедительный образ будущего. Люди все меньше готовы воспринимать призывы к мобилизации, если за ними не стоит ни реальная справедливость, ни понятная социальная перспектива.

Кроме того, исторический опыт межвоенного периода, особенно веймарской дестабилизации, показывает, к чему может привести подобное сочетание политической слабости, экономического напряжения и утраты общественного согласия. Сегодня этот сценарий начинает воспроизводиться уже в масштабах всего Запада, где усиливаются признаки эрозии прежнего порядка. В таких условиях возникает опасная подмена: вместо развития институтов, защиты демократии и сохранения послевоенного общественного договора все большее место занимают милитаризация, социальное ужесточение и перераспределение ресурсов в пользу войны. Фактически речь идет о переходе к модели, в которой пушки подменяют не только масло, но и саму демократическую основу западного общества.

Если эта тенденция сохранится, Западу придется столкнуться не просто с политическим кризисом, а с системным переломом, затрагивающим экономику, социальную структуру и саму легитимность власти. В этом смысле нынешняя ситуация выглядит не как временное затруднение, а как симптом более глубокого исторического надлома.

Особый интерес в рассматриваемом докладе вызывает то, как в нем прослеживается связь между экономическими процессами, политическими решениями и долгосрочным ослаблением западного доминирования. Документ заставляет по-новому взглянуть на причины нынешних глобальных сдвигов и на то, почему привычная модель международного лидерства Запада постепенно утратила былую устойчивость.

Во-первых, в докладе приводятся свидетельства того, что Запад сам способствовал подрыву собственной гегемонии в ходе глобализации, которую он продвигал на протяжении последних 40 лет, начиная с 1980-х годов. Эта глобализация стала своеобразным ответом на затяжной кризис 1970-х в Соединённых Штатах, на который заметно повлияли и последствия войны во Вьетнаме, то есть очередное проявление милитаристской логики американской политики. Иными словами, тогдашняя стратегия не просто открывала новые рынки, но и постепенно закладывала основу для будущих внутренних и внешних противоречий.

Кроме того, в этот период заметно усилились другие центры мировой экономики, тогда как западные страны столкнулись с исчерпанием прежних источников роста. Те самые «низко висящие плоды», то есть наиболее доступные и простые возможности для расширения экономики, к этому времени уже были в значительной мере использованы. В результате Запад оказался в ситуации, когда прежние механизмы развития перестали давать прежний эффект, а новые модели роста начали формироваться лишь значительно позже и пока не смогли полностью компенсировать накопившиеся ограничения.

Таким образом, доклад показывает, что нынешний мировой баланс меняется не случайно и не одномоментно: это следствие длительных исторических процессов, в которых экономическая экспансия, военные конфликты и структурные кризисы тесно переплелись между собой. Именно поэтому изложенные в нем выводы представляют особую ценность для понимания того, как формируется новая конфигурация мировой системы.

Переписанный текст:

Это нельзя сводить лишь к войне или к так называемым «коллективным» расходам на оборону. Речь идет о гораздо более глубоком процессе — о структурной перестройке мировой экономики, которая постепенно формирует новые правила игры, новые ориентиры развития и иное понимание того, что сегодня означает суверенитет. Меняется сама логика международных отношений: государства все чаще стремятся не только защищать свои интересы, но и выстраивать более устойчивые, взаимовыгодные модели взаимодействия.

Особое значение в этих условиях приобретает развитие горизонтальных связей между странами Мирового большинства. Усиливается сотрудничество по линии БРИКС+ и его партнеров, расширяются механизмы экономической кооперации, растет роль расчетов в национальных валютах. Это позволяет снижать зависимость от валют недружественных государств и делает внешнеэкономические связи более защищенными и предсказуемыми. Например, во внешней торговле России на валюты недружественных стран приходится лишь около 15 процентов расчетов.

Кроме того, за последние 25 лет заметно возросло количество двусторонних, региональных и мегарегиональных соглашений — их число увеличилось примерно в четыре раза и достигло около 370. Это свидетельствует о том, что мировая экономика становится все более многополярной и сетевой. Вместо прежней модели, основанной на жесткой зависимости от узкого круга центров силы, формируется более сложная система связей, где все большее значение имеют партнерство, координация и взаимная выгода.

В итоге происходящие изменения отражают не просто экономическую адаптацию к текущим вызовам, а более масштабный переход к новой архитектуре международного сотрудничества.

Современная глобализация все заметнее выходит за рамки привычной модели, в которой существовали четко выраженные центры влияния и зависимые от них периферийные зоны. Сегодня формируется более сложная и распределенная архитектура мировой экономики, где связи становятся многослойными, а роли участников — более подвижными. Это означает, что глобальные процессы уже нельзя описывать через простую схему «центр — окраина», поскольку влияние все чаще распределяется между несколькими взаимосвязанными уровнями. Важно и то, что подобная система опирается не только на экономику, но и на технологию, политику, логистику и цифровую инфраструктуру.

Во-вторых, можно говорить о становлении новой модели глобализации — рассредоточенной, лишенной единого фиксированного ядра и жестко закрепленной периферии. В этих условиях постепенно складывается пятиуровневая экосистема, в которой каждый уровень выполняет собственные функции и при этом зависит от других. На одном уровне формируются глобальные правила и стандарты, на другом — технологические платформы и инфраструктура, далее — региональные центры, национальные системы и локальные рынки. Такая структура делает мировую экономику более гибкой, но одновременно и более уязвимой к сбоям, поскольку напряжение в одном сегменте быстро отражается на остальных.

В-третьих, из этой трансформации вытекают и новые форматы взаимодействия между участниками глобального процесса. Они строятся уже не на абсолютном единстве, а на сложном балансе доверия, конкуренции и взаимной зависимости. Государства, корпорации и технологические платформы вынуждены одновременно сотрудничать и соперничать, поскольку полностью изолировать себя от мировой системы невозможно. Устойчивость в таких условиях обеспечивается не за счет жесткой централизации, а благодаря управляемой связанности между различными уровнями глобализации, когда связи поддерживаются избирательно и с учетом интересов каждой стороны.

В-четвертых, все более заметным становится закат традиционных финансовых институтов, включая классические банки в их привычном виде. Рост противоречий между требованиями новой экономики — скоростью, цифровизацией, прозрачностью и глобальной доступностью — и ограничениями старой финансовой системы подталкивает к ее глубокой перестройке. Финансовый сектор все активнее переходит к цифровым платформам, альтернативным расчетным механизмам, распределенным технологиям и новым моделям кредитования и инвестирования. Это не означает полного исчезновения банков, но показывает, что их роль меняется: от главных посредников они постепенно превращаются в один из элементов более широкой и технологически насыщенной финансовой экосистемы.

Таким образом, глобализация вступает в этап качественного обновления. Ее развитие определяется уже не только расширением международных связей, но и усложнением самой структуры этих связей, перераспределением влияния и трансформацией финансовых механизмов. В результате мир движется к системе, где устойчивость зависит не от единообразия, а от способности адаптироваться к множеству взаимосвязанных изменений.

Переписанный текст:

Одним из наиболее перспективных направлений преодоления ограничений долговой модели становится внедрение цифровых денег, токенизации активов и развитие платформенной расчетно-платежной инфраструктуры. Эти решения формируют более гибкую и прозрачную финансовую среду, в которой ускоряются расчеты, снижаются транзакционные издержки и расширяются возможности для международного обмена. Технологии распределенного реестра (ТРР) играют здесь особую роль, поскольку позволяют сокращать число посредников, устранять избыточные звенья в цепочке финансовых операций и, как следствие, уменьшать расходы, а также ослаблять традиционные формы контроля над движением капитала. В более широком смысле речь идет о переходе к новой финансовой архитектуре, где доверие обеспечивается не столько институтами, сколько самим технологическим устройством системы.

В-пятых, демографический кризис все отчетливее превращается в один из главных факторов, ограничивающих экономический рост, подрывающих устойчивость социальных систем и меняющих пространственную конфигурацию мира. Снижение рождаемости, старение населения, миграционные дисбалансы и сокращение трудоспособной части общества оказывают давление на рынки труда, пенсионные системы, здравоохранение и государственные бюджеты. Эти процессы не только замедляют экономическую динамику, но и усиливают неравномерность развития между регионами и странами. В перспективе демографические сдвиги будут все сильнее влиять на структуру спроса, характер занятости и логику расселения населения.

В-шестых, развитие искусственного интеллекта становится ключевым технологическим фактором глобальной экономики, постепенно трансформируя ее в агентную среду, где ИИ начинает действовать как своеобразная операционная система. Это означает, что интеллектуальные алгоритмы берут на себя не только аналитические и вспомогательные функции, но и все в большей степени участвуют в принятии решений, управлении процессами и координации взаимодействий между экономическими агентами. В результате меняются принципы организации бизнеса, государственного управления и финансовых рынков, а сама экономика становится более автоматизированной, быстрой и адаптивной. По мере распространения ИИ усиливается его влияние на производительность, структуру занятости, распределение ресурсов и конкурентоспособность стран, что делает этот технологический сдвиг одним из определяющих для будущего мирового порядка.

Переписанный текст:

Мы постепенно входим в эпоху, в которой привычные механизмы традиционного капитализма утрачивают прежнее значение. Все чаще именно алгоритмы начинают выполнять функции, которые раньше обеспечивал рынок: они быстрее сопоставляют спрос и предложение, снижают издержки, ускоряют принятие решений и делают экономические процессы более автоматизированными. В этом смысле цифровая среда не просто дополняет капитализм, а меняет его саму логику.

Однако вместе с этими преимуществами возникает и серьезный риск. Если ключевые цифровые платформы и ИИ-инфраструктура концентрируются в руках ограниченного числа корпораций и государств, это может привести к новому типу зависимости — цифровому феодализму или платформенной колонизации. В такой модели одни участники получают доступ к данным, вычислительным мощностям и алгоритмам, а другие оказываются в положении подчиненных пользователей, фактически лишенных контроля над собственной цифровой средой. Не исключено, что именно на этом и строят свою стратегию такие структуры, как Palantir, делая ставку на контроль над информационными потоками и аналитической инфраструктурой.

Поэтому суверенитет в сфере искусственного интеллекта превращается не просто в политический лозунг, а в один из важнейших элементов долгосрочной конкурентоспособности. Для государств и компаний решающими становятся не только доступ к большим массивам данных, но и наличие мощной вычислительной базы, а также способность эффективно управлять сложными, многоуровневыми системами. При этом сама природа таких систем остается крайне уязвимой: в них может накапливаться критическая масса ошибок, сбоев и скрытых деформаций, которые в какой-то момент приводят к распаду или серьезной деградации всей архитектуры.

Дополнительную сложность создает и то, что внутреннее устройство многих алгоритмов остается труднопостижимым даже для их создателей. Эта непрозрачность усиливает риски, потому что чем сложнее система, тем труднее предсказать ее поведение в нестандартных условиях. Именно поэтому разработчики и исследователи все чаще признают: успех в эпоху ИИ определяется не только технологическим превосходством, но и умением контролировать, объяснять и ограничивать собственные цифровые инструменты.

Согласно прогнозам, в 2026–2030 годах мировой рынок центров обработки данных будет увеличиваться в среднем на 14% в год, что означает ввод в эксплуатацию порядка 100 гигаватт новых вычислительных мощностей. Это свидетельствует не только о стремительном расширении цифровой инфраструктуры, но и о том, что спрос на хранение, обработку и передачу данных продолжает расти во всех ключевых отраслях экономики. Уже сейчас становится очевидно, что ЦОДы превращаются в одну из базовых опор современной технологической среды, без которой невозможно развитие облачных сервисов, искусственного интеллекта и глобальных коммуникационных платформ.

В целом, можно сказать, что представленный анализ отличается ясностью и свободен от идеологических наслоений, которые нередко искажают восприятие происходящих процессов. В этом смысле доклад представляет собой важный вклад в понимание того мира, в котором мы уже живем и в котором будем существовать в ближайшие годы. Он помогает увидеть не отдельные эпизоды, а общую логику трансформации, связанную с долгосрочным развитием цифровой экономики, энергетической инфраструктуры и вычислительных технологий. При этом в тексте не рассматриваются возможные катастрофические сценарии — будь то крупный военный конфликт в Европе, попытки построения тоталитарных антиутопий или резкое падение фондовых рынков, где в последние годы заметную роль играли IT-компании. Однако даже такие потрясения не отменяют главного: основа нынешних изменений формировалась десятилетиями, по меньшей мере с конца 1960-х годов, когда начали складываться фундаментальные технологические и экономические предпосылки современной цифровой эпохи.

Источник и фото - ria.ru